Не было у нас тотального террора. Политзаключенный Иван Асташин о русском бунте и национализме

31.07.2014 о 12:49

http://firstsocial.info/analiz/ne-byilo-u-nas-totalnogo-terrora

10405312_250639131801545_3566252483439988368_n

Политзаключенный Иван Асташин о русском бунте и национализме

Как-то не очень давно, в 2009 году, группа молодых националистов взялась за «коктейли Молотова», попутно выходя на несанкционированныепикеты. Получилось, в основном, из-за того, что некоторые ребята были неудовлетворены легально действующей, но разваливающейся ДПНИ и Коалицией «Другая Россия». Были они, да и остались, в большинстве своем русскими националистами. Автономными националистами.

Говоря по-правде, в реальности «работали» две группировки городских партизан. Однако следствие – по своим понятиям борьбы с экстремизмом – передало в суд одно дело. Участие в «Автономной боевой террористической организации» – так звучало обвинение. Сроки посыпались нешуточные, практически всем двузначные. Терроризм одних выразился в поджоге подоконника в отделении ФСБ, другие подпаливали объекты, связанные, например с мигрантами. Ни более, ни менее. Впрочем, срока дали от 4 до 13 лет.

Иван Асташин вернулся из зала последнего суда в следственный изолятор с 9 годами и 9 месяцами строгого режима. За несколько лет тюрем и зон румяный парень превратился в бледного, бреющегося налысо политзэка с пронзительным взглядом. Наш диалог идет через расстояние: Иван размышляет о русском бунте, жестокости ФСИН и национализме.

От Стены Цоя до поджога ФСБ

– Твоя биография до ареста весьма нетипична для националиста: ДПНИ, а затем Коалиция «Другая Россия». Как все началось?

Иван Асташин: Я начал политический путь с «Движения против нелегальной иммиграции», вступил в феврале 2007 года. Ходил на их акции, митинги, расклеивал листовки. В плане организации там было здорово поставлено: московское отделение делилось на сектора, те на подразделения. Координировал сектор умный мужик, обсуждал с нами различные моменты, политические и бытовые. Периодически – открытые конференции. Не было проблемой пообщаться с Александром Поткиным или еще с кем-то из руководства. Тогда, в 2007 году и начале 2008, ДПНИ было хорошо построено.

Как попал? Началось с того, что стал неформалом лет в 13: общался с панками, тусовался у Стены Цоя – протест своего рода. Там были достаточно идейные люди, со своей философией. В 2006 году прогремела Кондопога; узнал о ней из наклейки в метро. Общаясь с товарищем, мы пришли к выводу – надо примкнуть к какой-то националистической организации, чтобы менять миграционную ситуацию. Я слышал, что есть РНЕ; но они уже развалились, а осколки были малочисленные. Была вымершая «Народно-национальная партия». Наткнулся в метро на наклейку «Славянский союз», почитал в Интернете, зашел на их сайт; и первое, что оттолкнуло – ресурс назывался фамилией Демушкина, да и его фюрерские замашки…. За «Национал-социалистическое общество» я был не в курсе. Наконец познакомился на одном интернет-форуме с парнишкой из ДПНИ, который руководил измайловским сектором; начали общаться, мне понравилось. Встретились, заполнил анкету.

10405312_250639131801545_3566252483439988368_n

– Потом ты покинул ДПНИ и ушел в общегражданский протест?

Иван Асташин: Затем Коалиция «Другая Россия». Получилось все так: ДПНИ в 2008 раскололось. Довольно сложно выбирал, в какую часть пойти: «Русское ДПНИ» или ДПНИ Поткина – и там, и там имелись знакомые. Я примкнул к «РДПНИ», где обвиняли Поткина и его соратников в продажности либералам. Но как-то деятельности активной уже не наблюдалось. Редкие пикеты, упадок. Половина активистов после кризиса ушла из движения. В апреле 2009 года, находясь в некотором творческом поиске, я случайным образом познакомился с девушкой из Коалиции «Другая Россия». Заинтересовало, особенно активизм НБП; а как я понял, Коалиция была продолжением партии. Официально вступать воздержался, но регулярно участвовал в их акциях. Многие их идеи мне нравились, и я подумал, что в будущем получится повлиять на политическую платформу организации. Но спустя небольшое время Коалицию постиг раскол; так закончились мои полгода там.

– Чем отличалась Коалиция «Другая России» от ДПНИ? Кто был перспективней?

Иван Асташин: «Другая Россия» мне запомнилась: люди действовали, почти каждый день что-то проводилось. Расклейки и раздачи листовок, пикеты, исписывали стены лозунгами. Особенно приятны были рядовые бойцы. Хотя у всех были различные взгляды, но мы двигались вместе, и люди были готовы посвящать все свое время такому. Слушая о благополучных временах НБП, я с сожалением думал о том, что было утеряно. Активисты, которые приезжали с регионов, жили по 20 человек в одной квартире, шли на акции, заведомо зная о грозящем сроке. Захваты зданий. Я не понимал: как это? – идти, ожидая, что через пару часов тебя задержат, а потом, как перспектива – дадут несколько лет тюрьмы. Идейность и самопожертвование впечатляли. С такими людьми было приятно работать. Но с руководством приключились проблемы, и проект закончился печально.

В плане общеоппозиционной организации у «Другой России» было больше шансов, чем у ДПНИ. Политическая платформа объединяла людей с противоречивыми взглядами, плечом к плечу: от национал-социалистов до православных марксистов. ДПНИ – проблема, уже начиная с названия. Меня это печалило. Платформа-то неплохая, но узко-националистическая, хотя национализм, сам по себе, не является идеологией. Чего хотели лидеры: капитализма, социализма или демократии? Ответа я не видел, многое было непонятно в линии руководства. Возникал вопрос: почему ДПНИ не объединится с организациями, имеющими схожую идеологию? – так как этого не делалось.

– Для националистов всегда было характерно игнорирование политической оппозиции. По твоему мнению, отчего НБП не была привлекательной для уличных наци?

Иван Асташин: Сложно говорить. До того, как я лично познакомился с нацболами, я про них мало что знал. Слышал, что есть НБП, а где и что они делают, не знал. Большинство националистов, думаю, тоже. Предполагаю: имело место отторжение на том уровне, что партия национал-большевистская. Кого-то отталкивало слово – большевистская, и вызывал непонимание серп и молот; среди националистов ходило ожесточенное сопротивление: коммунизму, красным, левым. НБП часто оценивали как врагов, наряду с мигрантами. Как два разных мира, националисты варились в своем котле, нацболы – параллельно. ДПНИ-шники ходили на акции, о которых им говорили организаторы: они не интересовались иными. Беспартийные националисты, так вообще, чуждались акций, политических; у них свои дела.

10513519_251013528430772_7275070331825700163_n

– Почему в современной России бунтари, как вы, не приходят к успеху?

Иван Асташин: Конечно, среди тех, кто подвигается на действия, есть люди с разной мотивацией. Оппозиционеры и революционеры делятся на две группы; на тех, кем движет революция, и кто жаждет власти и карьеры. Здесь загвоздка не в каких-то организациях, а в человеческом факторе. Руководство всегда борется за власть. Так было в ДПНИ, НБП, Коалиции Другая Россия. Проблемный фактор: нет никаких полноценных организаций; есть и такие, где пара сотен человек, и те – формально. Массовости нет, общий спад оппозиции. Нужна идея, которая зажжет народ и сплотит его. Да, за Навальным ходили тысячи, но там не хватало структуризации. Бегали сами по себе, даже автономно, за идеей Навального. Авторитарные революционные партии? Конечно, были; и поныне есть страны, где такие движения добиваются успеха. Но в России сопротивляться через организацию? Все будет запрещено, или внедрены провокаторы и развалено изнутри.

Атмосфера праздничного террора

– «Автономная боевая террористическая организация»: зачем – так жестко?

Иван Асташин: Не было АБТО, органы искусственно свели два дела в 2010 году. Одно – возбужденное против меня, Андрея Мархая, Григория Лебедева, Максима Иванова и Ксении Поважной. Мы бросили 20 декабря 2009 года «коктейль Молотова» в отделение ФСБ по Ю-ЗО Москвы, из-за чего сгорел подоконник, и выходили на Болотную и Триумфальную площадь с растяжкой «ФСБ – враг народа». К нам присовокупили акции: Кирилла Красавчикова, Богдана Голонкова, Александра Бокарева и Александра Рудного, что были против объектов МВД и заведений, принадлежащих гостям столицы. Именно их ролик был озаглавлен «Автономная боевая террористическая организация представляет». По словам Голонкова, аббревиатуру они придумали для брутальности. Получился оксюморон – автономная организация. Автономное сопротивление подразумевает как раз отсутствие организации. Автономные группы – да, но организация – что-то невозможное. Наверное, Богдан об этом не задумывался в силу отсутствия организации; ему нужно было обнародовать видео. Ролик с ненасильственной акцией прямого действия против ФСБ снимал я; картинка попала в сеть без заставки АБТО, что вполне логично. Кстати, на тот момент было мне 17 лет. К слову, сказать, наше нападение на подоконник ФСБ было проведено намного раньше, чем поджоги приписанных к нам ребят. Еще одно «гениальное изобретение» следствия: нас не только обвинили в терроризме, но и окрестили «преступной организацией – синдикат АБТО». Слово «синдикат» в вещдоках не фигурирует, но звучит в двух продиктованных явках с повинной, выбитых пытками: моей и Андрея Махая. Следователь Снежевская нашла выход из ситуации безрыбья.

– Бушевал Русский бунт эры стабильности. Кто-то шел в скинхеды и резал мигрантов, ты атаковал ФСБ. Где искать высокие мотивы или существует цикличность бунтарства?

Иван Асташин: Дело не в цикличности. Настоящие бунтари всегда хотят революции и прогресса, делающего мир лучше, они не способны сидеть, сложа руки, и терпеть несправедливость. В более или менее благополучных странах они находят свое призвание в работе на оппозиционные структуры, пытаясь поменять систему. Но они заблуждаются: об этом хорошо написал Михаил Магид в статье «Почему нельзя сделать социальную революцию с помощью парламента». Кто-то уходит в культурную борьбу, внося свой вклад в революцию. Контркультура должна быть, но при этом необходимы люди, готовые постоять за идею; но часто получается, что бунтарская культура есть, а бунтарей нет. Во всяком случае, в Европе так. Нашу же страну благополучной назвать нельзя. Дело не в абстрактной стагнации экономики и других факторах. Дилемма в вещах, с которыми люди сталкиваются на улицах. Что ждет человека в 14 лет? Родители с утра до ночи вкалывают, получая копейки, а на улицах полно азиатов, которые при случае ограбят. Кто старше на несколько лет – сидит на героине. И человек с бунтарским духом однажды решает, что так жить нельзя, и присоединяется к инсургентам.

– А как же вал националистического терроризма 2000-х, вполне цикличен был.

Иван Асташин: Всплеск русского терроризма исходит из действий конкретных групп, а не от общих тенденций. В какой-то момент появляется группа отчаянных, готовых идти на это. Но не было у нас тотального террора. Точнее, серийных террористических актов со стороны национальных и левых революционеров. Началось все, у первых, с питерской «Боевой террористической организации» Дмитрия Боровикова, с их самиздатных журналов как «Оскал», «Borntohate», «KillorbeKilled». Дальше возник СПАС Николы Королева; ряд взрывов, по которым осудили «Славянских сепаратистов»; а потом, в целом, одни разговоры. Были еще левые группы: «Народная Революционная Альтернатива», Реввоенсовет; и все. Если считать терроризмом взрывы, совершенные по политическим мотивам, хотя это и неправильно. Несмотря на пафосные заявления ресурсов НСВП второй половины 2000-х, дальше никто ничего взрывать не пошел. Конечно, писали про террор многие, но взрывы легко пересчитать по пальцам.

Если же говорить о межнациональных убийствах – подозревают, что их было в разы больше, не пятьсот официальных трупов. Первоначально правоохранительные органы не особенно старались. Потому что большинство жертв – нелегалы, которых, как известно, никто не знает, сколько у нас. Ну, убили, так убили, по документам его здесь не было. Закопали на стройке и забыли. Или списали на бытовые драки, если вообще до органов доходило. Силовики реально впрягались по иностранным студентам. Как раз то, что пропагандировала БТО. Но это были единичные случаи, за которые жестко карали. До 2008 года статистика росла год от года, и народа посадили тьму. С появлением Интернета люди начали больше читать политических статей и многие поняли бессмысленность; да и фактор –сесть очень плохо и надолго, доходчивей стал.

– До этого рассчитывали на снисхождение за свои действия?

Иван Асташин: Об этом по большей части и не ломали голову. Парни, с которыми меня сталкивала судьба, – у них речи о тюрьме не было. Но говорили, что пасть в драке с кавказцами лучше, чем сесть. Модно было убивать. Ребята собирались во дворах, начинали этим заниматься, особенно не думая о чем-то. Я встречал таких людей, общался. Помню, спросил: «Чего ты хочешь добиться?». Парень ответил: «Чтобы на районе не было кавказцев и азиатов, и мог спокойно ходить с лысой головой и в тяжелых ботинках». Сложно назвать политикой, так – бытовые чувства; желание жить на своей земле без чужаков – и такие примитивные методы борьбы. Всероссийская национал-революционная организация… таких перспектив не было.

– Но поговаривают, что националисты: от «мокрушников» до поджигателей – они видели перед собой некий близкий рассвет, когда ты свернул на радикализм?

Иван Асташин: В среде радикалов 2000-х царило предвкушение революции, конечно же, национальной. Что было связано с огромным и непрекращающимся притоком людей в движение, и еще более громадным потоком мигрантов в страну. Обострившиеся межнациональные конфликты, как Кондопога, действия формаций, вроде СПАСа, «Белые волки», появление Формат-18 и общедоступности интернета. Пришла эра громких Русских маршей 2005-2008 годов. Быть националистом было модно; в моем классе песню «Банды Москвы» «Живи Россия моя» слушали в мобильнике абсолютно все. Правоохранители не имели жесткой установки гасить национализм в зародыше. К одежде скинхедов относились снисходительно. Некоторые менты поддерживали идеи. Я знаю примеры, когда задержанных ребят, которые не провернули что-то с мигрантами, а собирались агрессивной группой при ножах, отпускали. «Вы чего их привезли? – говорил какой-нибудь начальник отдела, – отпускайте». Такая вот атмосфера близости рассвета.

Жизнь взаперти

– Политолог Галина Кожевникова имела мнение – с массовым выходом радикалов, севших в нулевых, грядет волна ультранасилия. Одновременно говорят про лоялизм националистов к государству в местах лишения.

Иван Асташин: Не так уж много я встречал националистов в местах лишения свободы, чтобы делать выводы об общих тенденциях. Конечно, кто-то пребывает в том времени, в котором сел, не понимая, как изменился мир; другие развиваются, осознавая, что на свободе «жестили». Касаемо прогнозов Кожевниковой: националистов не легионы выходят, а когда они покидают зоны, к ним проявляют повышенное внимание органы. Особенно спецслужбы. Кое-кто садится повторно, и не всегда за преступления на межнациональной почве. Достаточно вспомнить ситуацию с магазинным вором Романом Железновым из «Реструкта» или разбойником Иваном Мельниковым из «Мэд Крауд». Часть уходит в легальную деятельность, как Дмитрий Бобров. Как-то в автозаке встретил интересного человека – отсидел лет 12 в колонии особого режима за межнациональное убийство, был он тогда в рядах РНЕ. В Москве сел спустя непродолжительное время по 282 УК РФ (разжигание межнациональной розни), ему год дали. Что-то натворил на районе; видимо то, за что ему раньше ничего не дали. Националисты, отбывшие большие срока; чтобы им адаптироваться…. не знаю, года не хватит.

Националисты, которые здесь отходят от антисистемы, – мне их трудно зачастую понять. Допускаю, кому-то сложно жить среди тюремного интернационала, и они идут сотрудничать с администрациями колоний. Но мы все-таки не знаем, в какие условия ставят людей, что с ними происходит. Возвращаясь к Зухелю: мне он категорично непонятен, я общался с людьми, что сидели с ним. Железнов в колонии-поселении пошел в «козлы», стал завхозом, хотя лагерь был вполне нормальный. С таким же успехом на воле он мог устроился в полицию. Как я знаю, Максим Тесак – его духовный лидер – призывает бежать в козлы. Когда нет объективных причин: неимоверного давления вертухаев, становиться на должность – равносильно работе в органах. Еще раздражают некоторые «товарищи» которые думают об УДО, не получив срок.

– Известный нацист Юрий Евсюков считает фсиновцев националистами.

Иван Асташин: ФСИН и национализм? Национализм не идеология; националистом может быть хоть Путин, хоть фсиновец, который лупит ультраправого Евсюкова. Ничего это не меняет. Фсиновцы, первым делом, мусора; они – государственники, поддерживающие существующую власть. И еще они – рабы системы. Их национализм, если он имеется, основан не на желании делать жизнь народа лучше, а на бытовой ксенофобии, которая присуща необразованным людям. Сотрудники ФСИН такие же, как и большинство населения.

– Соприкосновения людей разных идеологий, замурованных в мире, который рядом. Антифа, исламисты, нацболы: язык понимания был между вами? Нацисты, вот, весьма негативно комментировали твою дружбу с Русланом Хубаевым.

Иван Асташин: Делить камеру с такими людьми проще, чем с овощами, даже если активистом движет идея, противоположная той, которой придерживаешься ты. За решеткой радуешься любому пересечению с политическими – начинается оживленный разговор, обмен мнениями, новостями и литературой. Конечно, исламский фундаментализм мне чужд, но я могу понять боевиков, которые хотят отделиться от путинской империи. Не пойму тех, кого государство использует, как хочет и угнетает, и кто терпит, как будто, так и должно быть.

Первое время из политзэков встречался на этапах в суды с нацболами: Игорем Березюком и Кириллом Унчуком. Нормально пообщаться вышло с Русланом Хубаевым – легендой НБП, мы сидели в одной камере. Помню, как в 2009 году кричал на митингах «Свободу Хубаеву!». Увидеть его вживую! – я был рад этой встрече. «Правые новости» не читаю, что там понаписали про общение с Хубаевым – не ведаю. С точкой зрения посетителей «ПН», что он «обезьяна» – я не согласен. Не разделяю любовь к замерам черепов и прочим вещам; у меня позиция, как у нацболов: русский тот, кто считает себя русским и поддерживает нашу культуру и традиции. Руслана воспринимал как русского человека. Кстати, он и все нацболы, осужденные по Манежке, считали, что правильно поступили, выйдя 11 декабря на улицу.

Пересекся и с «антифа» Алексеем Сутугой, «Сократом». В подвале Мосгорсуда нас посадили в один бокс, метр на полтора. Там мы пробыли полдня, все время проговорили, нашли много общих идей. Мне он представился анархистом, тяготеющим к идеям Бакунина, и согласился, что вместо уличной войны между молодежными движениями антифа и националистов, надо бороться против настоящего фашизма – путинизма. Как говорил Сократ об уличной войне: что было, то было, но времена пришли другие. Мы обменялись книжками: я ему подарил «Процессы» Кафки, а он мне про мексиканскую революцию.

Рад, что Володю Акименкова освободили, как раз собирался ему маляву передавать, за три дня до амнистии. А в последнее время мне доводилось видеться с Сергеем Кривовым, Степой Зиминым, Лёней Ковязиным, Александром Ходорцом, Пашей Важениным, Александром Лисициным и Даниилом Константиновым. С последним я сидел несколько месяцев, было интересно, мы бесконечно спорили и размышляли. Хотя наши взгляды не совпадают, – у Константинова буржуазное мировоззрение – я был рад сидеть с ним; он очень грамотный и умный человек, ценит честь и достоинство как мало кто ныне. Таких людей надо уважать. Процесс Константинова – политический и такой беспредельный: всем ясно, что убийства он не совершал. Либеральная общественность особенно не шумит; я вот «Новую Газету» выписываю, один раз разве там Латынина что-то писала. Константинов за стеной от меня сидел.

Когда националистам ничего не надо

– Ты неоднократно взывал к гражданскому долгу националистов – идти в протест. Никто, правда, не выходил. Рассуждают о буржуазности оппозиции, вместо воздействия на нее в национальном духе. К политзэкам даже на суды не ходят. Почему так?

Иван Асташин: Никому в националистическом движении на**й ничего не нужно. Во-вторых, у беспартийных националистов в массе нет идеологии, они не совсем понимают, чего хотят и что им делать. Деятельные активисты сидят, эмигрировали или ушли в другие сферы: журналистику, правозащиту и т.д. Кто остался – на них свалилось чересчур груза: товарищи, ставшие узниками режима, которым надо помогать, усиленное внимание спецслужб, тотальное применение 282 УК РФ. Наличие огромного количества политзэков – серьезная нагрузка на вольных товарищей. Да, была «Вольница» и есть «Народная воля»; но, по-видимому, они не нашли в себе сил национализировать протест. Еще фактор – практически вся активность с улиц переместилась Вконтакт. В основном, националистам на все плевать, они никуда не ходят, ничего не делают, сидят там. Что движет этими людьми, для меня – загадка. Если исходить из того, что было во второй половине 2000-х: уличные националисты – большинство – скептически взирали на митинги и шествия. Их позиция: ходить туда – повод попасть в экстремистские базы. Даже я, посещая митинги, старался закрывать лицо; а туда, где светило винтилово, как на «Маршах несогласных», не заглядывал. Но люди думали о серьезных делах, сопряженных с нарушением закона, в наши дни этим уже не занимаются. Радикализма нет, вообще, а Вконтакте выкладывают свои фотки. Чего на улицу не идут, не поднимут задницу с дивана? Все-таки меня движ удивляет. Я слышу про довольно удивительные вещи. Расплодились проправительственные организации, такие как «Щит Москвы» где рулил Худякова, который стучал на «манежных» нацболов. Тотальная подментованность печалит).

– Русский национализм имеет много форм. Правые, левые, нацдемы. Попытки выйти на новые идеологические просторы: «Вольница», нацдемы – оборачиваются ничем. Куда дальше? Какие перспективы неонацизма, жутко популярного у молодежи?

Иван Асташин: Гитлеризм? Когда я был на свободе, то думал, что нацизм, как явление, обеими ногами стоит в могиле. Но как понимаю, он еще моден? Как движение, он не имеет никаких перспектив, нацизм способен сохраняться разве в маргинальных кругах. Его популярность – это, все-таки, не политическая мотивация, а магическая по воздействию эстетика Третьего рейха. И не надо забывать, что в правой тусовке хватает динозавров из прошлых десятилетий, которые повернуты на гитлеризме. Говоря о том, что вменяемо: не надо ставить национализм во главу угла, нужно двигаться дальше – к революции. Не проблема, что нет единой идеологии, главное, чтобы она появилась накануне предреволюционной ситуации. Протестная активность спала, поэтому неудивительно, что с идеями негусто. Все сложно: у Навального условный срок и домашний арест, он изолирован от активности. Лимонов – его популярность упала, и он стал контрреволюционером. Что сплотит революционеров впереди? – пока что непонятно, а предреволюционной ситуации нет. Но надо продолжать активизм, искать идеи, развиваться и действовать. Организации, структуры – по ситуации.

– Мне, все-таки, не очень понятно: Иван Асташин – он кто? К чему стремишься?

Иван Асташин: Не могу назвать свои убеждения каким-то из существующих терминов и не хочу вешать ярлыки. Но непротив, чтобы меня называли революционным националистом или левым националистом. Эти определения наиболее мне близки. Вообще, многие концепции, несущие позитивный смысл в сознание социума, ассоциируются с чем-то негативным. Поэтому, даже если они мне близки, я их не произношу. Немало идеологий проявили себя не с лучшей стороны. Но это не связано с сутью идеологий, совсем нет; по факту: люди, получившие власть, декларируя одно, делали совсем иное. И как раз негативные примеры крепче всего сохраняются в памяти народа. И еще, пора понять: абсолютное большинство идей безумно устарели. Мы в 21 веке, а не в 19, многое изменилось. Но чего хочу? Смотря, в какой перспективе. В конечном итоге: построения общества без государства для освобожденного человека, в котором не будет места угнетению и несправедливости. Люди научатся решать, как им жить, а не ждать принудительные решения системы. До этого момента грянет не одна революция, и, соответственно, вдаваться в подробности эволюции не имеет смысла. Рано. В первую очередь нам пора совершить революцию внутри себя – поверить в возможность человека, убившего в себе раба. И каждый день мы обязаны идти вперед, делая что-то для торжества революции. Тогда будем свободными. А я, в конце концов, не идеолог и не теоретик и читал еще мало книг; мне 21 год, я – рядовой боец за революцию – во имя прогресса!

– Левый национализм, он сильно отличается от национал-социализма? Где его корни?

Иван Асташин: Да. Если просто рассматривать определение национал-социализм, вроде как все хорошо. Но проблема в том, что почти все из тех, кто называет себя национал-социалистами, отталкиваются от гитлеровской Германии; а это совершенно другое – это был авторитарный режим. Левый же национализм, как я его понимаю, стремление все-таки к свободному обществу, в котором будет как социальная справедливость, так и национальная. Корни левого национализма лежат в борьбе с царизмом. Декабристы – отдельная тема, эсеры – революционная русская традиция. Люди, что стремились к революции как к прогрессу, свободному обществу. К сожалению, в 90-х получилось так, что национализм развился этаким монархическим, авторитарным. Все, что было связано с коммунизмом, социализмом, левым направлением, после 70-ти лет СССР вызывало отторжение. Естественно, в первую очередь искалась альтернатива совку. Да и люди мало что знали и думали, им так казалось: раз до Советского Союза была монархия, это было лучше.

– Допустим, ты оказываешься на свободе, что потом?

Иван Асташин: Я на воле? Есть путь автономных националистов. Сопротивлялся бы автономно, как на день ареста, и пропагандировал такой путь борьбы. Интернет, социальные сети позволяют действовать такой дорогой. Когда я был на Украине, 2009 год, впервые столкнулся с зарождающимся там массовым автономным сопротивлением. Марши, акции прямого действия – закидать мэрию дымовыми шашками – устраивались автономно; на демонстрациях не было символики организаций, одни черные флаги. На баннерах написаны названия пропагандистских сайтов, как площадок для самоорганизации и дискуссий. Ораторы на митингах, зачастую, парни в масках…. Все было успешно; хотя в какой-то момент автономы зациклились на шествиях (Асташин говорит о зарождении «Автономного Опира»). Уверен – многие их тех людей, что были на автономных маршах, потом пришли на Майдан. Говорят: в России нет автономов, значит, нет успеха автономности. Но у нас все движения в кризисе.

Москва, следственный изолятор Матросская Тишина, декабрь 2013, Максим Собеский

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s